Советские актеры и другие творческие люди на войне

Начал я ночные бдения с того, что зацепился за фото Юрия Никулина от лета 1944 года. Стало интересно, начал искать тех, о ком знаю, что точно мужики воевали. Оказалось, что на данную тему было много попыток чевото написать, но все писатели ограничились тупым копипастом - одинаковые тексты, одинаковые картинки. А я попробовал отыскать то, чего никто не показал. К примеру, нашел ранее нигде не публиковавшееся фото Владимира Басова - женщина выложила фото из семейного архива, где ее отец с двумя друзьями. Один из них - лейтенант Басов. С него и начнем помаленьку выкладывать найденное.

Сам Басов Владимир Павлович, 28.07.1923 г., с. Уразово Курской области, по всем признакам военную свою жизнь не выпячивал и офицерское прошлое не подчеркивал. Как пишут в интернетах, "ушел на фронт добровольцем".

Между тем, призван Басов 25.07.1941 г., окончил артучилище и воевать начал в 1942 г. в звании младшего лейтенанта. Войну закончил заместителем начальника оперативного отдела 28-й отдельной артиллерийской дивизии прорыва РВГК. Награжден орденом Красной Звезды и двумя медалями. Одна - ЗБЗ, вторая - неизвестно

Нашел выдержки из мемуаров Владимира Павловича. В виде книги, кстати, так и не опубликованных:

"Десятилетку мы окончили 20 июня 1941 года. Надели свои лучшие костюмы на выпускной вечер. Правда, они были не такие нарядные, как у теперешних выпускников, — страна жила тогда нелегко. Но мы считали, что хорошо одеты, девочки подкрахмалили свои юбчонки, и все были веселы и счастливы. Мы были уверены, что нам открыты все дороги, уже видели себя мастерами спорта, скульпторами, покорителями полюса, артистами. Каждый мечтал о своем. Я был захвачен мечтой о кино. Как я завидовал тем, кто причастен к этому удивительному, волшебному миру! Сколько себя помню — всегда завидовал. Недавно я случайно в своих бумагах нашел старую газету, где в крохотной заметке написано: Вова Басов хочет стать режиссером.

Вместо институтов мои одноклассники оказались в окопах, вместо занятий науками — строевая, марш-броски с полной выкладкой. Сначала пот, мозольные волдыри из-за неумения правильно навернуть портянки, потом — борьба с самим собой, кровь.

В начале войны я получил приглашение в Театр Красной Армии, но в моей юношеской голове не укладывалось, как это можно играть, когда нужно палить. Беспощадная статистика времени: мои ровесники, десятиклассники выпуска 1941 года на фронте погибали чаще всех. Наши семнадцатилетние жизни война поглощала особенно охотно, так и не позволив узнать и почувствовать все счастье возраста. Мне надо было выжить, и войну я вспоминаю, несмотря на весь ее ад, самым прекрасным временем в своей судьбе. Именно тогда я познал цену вечным истинам, и основные понятия — нравственные, философские, просто житейские — открылись мне во всей своей определенности. Человек на войне однозначен, нам не надо было прибегать к изысканно тонким нюансировкам и мучительным копаниям в тайниках души, чтобы понять, хорош человек или плох, друг он или шкура, добр или так себе. Сейчас мы живем сытно, есть у нас все, о чем в годы войны даже мечтать не могли. Но мы разобщены в этих наших комфортабельных квартирах, способ общения — телефон, обходимся и без оного. А тогда слитность была. Страна. Ты. Окоп. Враг. (курсив мой - Т.С.)

ИЗ ПИСЕМ С ФРОНТА МАТЕРИ

...Я живу хорошо, обо мне не беспокойся и старайся вообще меньше волноваться...
... Ты пишешь, что тебе понравился город Вязники. Это верно, он городишка ничего, зеленый и с рекой...
... Последнее твое письмо немного меня разволновало. Обязательно лечись и вылечивайся. Не утруждай себя очень работой...
... Ты пишешь о ящике с красками и альбоме, но они мне совсем не нужны, этим делом некогда заниматься...
... К четкому режиму Красной Армии привык очень быстро и сейчас, после двух с половиной месяцев, ощущаю благотворное его влияние: стал крепче и выносливей...
... Не забываю Кочалкина-Мочалкина и часто выступаю перед аудиторией с чтением стихов, разыгрыванием скетчей...
... Когда я был последний раз в Москве, заходил на Воздвиженку. Двери у наших и у Ш.И.Ф. открыты настежь. Холод, гуляет ветер и всё разворовано. Рояль стоит нетронут.

...Наш военный эшелон пробирался сквозь станционные неразберихи к фронту. Вагонный быт и ожидание.
Под Наро-Фоминском налетели немецкие самолеты. Эшелон притормозил. Необстрелянные солдаты выскакивали из вагонов на ходу, врассыпную, кто куда. Их темные фигуры четко виднелись на снегу.
А комиссар крикнул: «Назад!». Он сидел возле печурки-времянки. Как ни в чём не бывало, грел руки. Михаил Григорьевич был молод, нам же казался пожилым, всеведущим человеком (после войны он учительствовал в Саратове).
Я взглянул на комиссара. Он - с хрящевидным носом, черноволосый - напоминал Багрицкого или Мелехова. Может быть, в эту минуту я стал чуточку храбрее. Наш комиссар был спокоен и индивидуален. Его невозмутимость исходила от натуры сильного человека.

1942 год. Калуга. Снегу под Калугой намело метра на три-четыре. Прорыли узкие траншеи. Справа сугробы, слева сугробы, а в ту и другую сторону - снежная целина.
Идем по этому снеговому коридору. На марше давно собственных ног не чуешь. Оказывается, можно и поспать. На ходу... Метров 50-60 идет боец и спит, очнется - откуда силы взялись?
« Мессер! Ложись!» Немецкий самолет летит низко, видна голова лётчика в шлемофоне. А они-то, наши бойцы» и подавно видны, они у летчика как на ладони, - темная цепочка людей между белыми сугробами. Отличная мишень!
Солдаты мигом - под кромку слева. Залегли. Летчик дает очередь из пулемета, пули - по кромке справа. «Мессер» разворачивается, летит с другой стороны, а солдаты - под кромку справа» Пули веером по кромке слева. Что, достал, сучий сын?
Израсходовал боезапас «мессер» и улетел. Вслед ему наши весёлые матюки.

ИЗ ПИСЕМ МАТЕРИ

... Я и на фронте слегка занимаюсь театральной работой. Организовал на передовых позициях серию концертов. Артисты - бойцы и командиры, вчера стрелявшие из орудий, отражавшие атаки танков, нещадно уничтожавшие варваров, сегодня смеющиеся и веселя¬щие других...
... Вы пишете мне о МХАТе и Малом, о счастливой встрече в Москве. Я сам мечтаю об этом, и мне кажется, что час разгрома и последующей хорошей жизни недалёк...
... Каждый день получаю по два письма. Это стало законом. Почтальон утром говорит мне, улыбаясь: «Тебе два письма!», хотя почта приходит вечером...
... Посылаю вам свои изображения. На одном ничего нельзя разобрать, на другом сидит, прищурив глаз, какой-то человечек...
... Мне присвоили звание лейтенанта. В свободное время, которого, правда, мало, занимаюсь художественной самодеятельностью. Организованный мной красноармейский ансамбль дает концерты в самой примитивной обстановке: в землянке, на лужайке, в окопе... Программа весёлая, бойцы всегда бывают рады ей...
...Живем сейчас в лесу, в блиндажах. Замечательный сосновый бор. Места русские-русские, родные...
... Имею связь со Свердловском. Там МХАТ...
... У меня дом под землей из двух «комнат». Каждая - как наша новогиреевская. Вечером затапливаем печи (днем нельзя, немцы видят и открывают артиллерийский огонь), зажигаем лампы (десятилинейные), в ход идут гитары и баян.
Собираются командиры (много москвичей), приходит комдив - незаметно проходит ночь. Я обтянул трофейным немецким плащом нары и стену - получился кожаный диван, и на нем я наклеил белую чайку (эмблему Художественного Театра).

... Блиндаж в шесть накатов. Великое домосидение, затишье. Из района Сухиничей за Калугой, мы вышли под Жиздру и Брянск. Немецкие блиндажи почти не переделывали. Только вход прорывали с другой стороны. Они любили отделывать блиндажи березой, создавали уют. Теперь это всё досталось нам.
С 42-го по июнь 43-его - фронтовые будни. Горластый рыжеголовый петух будил комдива. Вьется дымок из трубы. Точная линия обороны. В этом затишье случались и следующие, связанные с моей будущей профессией, эпизоды.
Несколько раз в расположение нашего подразделения приезжала машина-фургон. Её тут же ставили в укрытие поближе к передовой. Разведчики или пехотинцы в сумерках разворачивали экран почти на нейтральной полосе. Из фургона запускали фильмы. Сначала, «для затравки», какой-нибудь видовой: березы, Волга, поля... Потом еще подобный ролик. Смотрели и с нашей и с той стороны. В вечернем воздухе звуки музыки, речь разносились далеко и отчетливо. Когда аппарат перезаряжали - наступала тишина...
Вдруг на экране возникал Гитлер в сатирическом исполнении Сергея Мартинсона. Наши солдаты громко смеялись, а с той стороны прямо по экрану строчили трассирующими.
Я помогал девушкам-киномеханикам из специальной службы на общественных началах, как комсорг дивизиона. И чувствовал себя причастным к кино.

Помнится, любили попижонить. Артиллерия - бог войны, а коли так, должны же артиллеристы чем-то отличаться. Пистолет называли «пистолем», гимнастерки носили без портупеи, а поверх телогрейка и планшет. Даже шпоры носили - неизвестно для чего, для фасону.

Однажды кому-то пришла охота поддразнить зануду начштаба. Запел кто-то в телефон: «Не для меня придет весна, не для меня Дон разольётся...»
Окрик: «Кто пел?» Связь-то круговая. Разом тишина, все телефоны молчат. Ищи-свищи, кто пел. Начштаба вскипает, усы его топорщатся, а бойцам того и надо. Дружно жили: один за всех, все за одного.

 

Re: Советские актеры и другие творческие люди

"Еще о ракетах. «Он» их пускал одну за другой. Вообще о немцах принято было говорить в третьем лице: - «Вот, гад, светит». Ракеты медленно опускались, долго горели мерцающим зеленоватым светом. Можно было читать и писать. Этот мертвенный свет в ночи также остался в памяти частью войны, её атмосферой.

Подобие мирной жизни. Такой вот срез войны - разве не интересная задача для художника? Потому что война не заключалась только в атаках.

ИЗ ПИСЕМ МАТЕРИ

...Если сумеешь послать театральную литературу, то пришли её. Она нужна. Хорошо бы портреты актеров...
...Ещё немного и я в Берлине организую Художественный театр...
...Я - начальник клуба бригады. Должность высокая и ответственная. Я справляюсь хорошо. В моем подчинении - люди старше меня по годам и званиям. Но я их всех держу в ежовых рукавицах.
Будь здорова. Приезжай в Берлинский театр..,
... Я вчера вылепил из снега бабу на самой передовой линии. Утром озлобленная немчура открыла по ней минометный огонь и сбила...
...Меня наградили медалью «За боевые заслуги»...
...Мне присвоили звание старший лейтенант...
...Мне уже двадцать...

Трудно было? Трудно! Очень! Но сегодня мне кажется, и весело было.
На марше, например, орудия идут на конной тяге, а ты рядом, потом смотришь - никого нет. Оказывается, заснул на ходу и с пути сбился,
Вошь, конечно, ела, особенно вначале. А я вспоминаю огромные бочки на снегу, а в бочках колотые бревна. Огонь горит. Бочки красные. И плащ-палатки вокруг развешаны.

...тут же на снегу моемся. Мороз ядреный, а нам хоть бы что. Костер трещит, искры вверх столбом. У кого-нибудь телогрейка задымилась - что смешного? А братва хохочет.

И невесело было.
Вспоминается пут, скамья, попросту сказать, доска на двух чурбаках. Сидят на скамье семеро. В затяжных боях по всему фронту земля дыбилась от артиллерийских ударов с той и с другой стороны. Выглянешь из блиндажа - муравью не уцелеть в этом аду. В таких условиях связь - глаза и уши» едва ли не важней самой артиллерии. Наружный провод ничем не защищен, обрывы один за другим.
Сидящий с краю на путе идет в ад. Его задача - найти обрыв провода, восстановить связь и вернуться в блиндаж. Если вернулся, - садится на пут с краю же, но с другого конца; Снова обрыв! Идет следующий. Он возвращается или не возвращается, А бой всё яростней. Из семерых остаются шестеро, пятеро, четверо, трое...
Очередь на путе строго соблюдается - неписаный закон.

ИЗ ПИСЕМ МАТЕРИ

...Я жив и здоров. Нахожусь на учебе. После фронта здесь всё очень тихо и мирно. Будем учиться около трех месяцев.
Кормежка хуже, чем на фронте в несколько раз, но всё-таки сносно. Живем чисто и опрятно. Рядом озеро…
...Вчера ходили за грибами. Вспомнилась Обираловка и беззаботное детство, которого уже не вернешь, самые золотые дни.
...Фронт сделал свое дело. Мы, прибывшие сюда прямо из окопов, поглощаем всё гораздо лучше и быстрее. Помогла практика боев. Дни стоят солнечные, теплые…
...Денег не высылай. Они мне абсолютно не нужны…
...Поздравляю тебя с Новым Годом и желаю всего наилучшего в работе и жизни. Жаль, что не смогу в этот день быть с тобой; Но что поделаешь! Война...
...Ужасно надоело здесь в лесу. На фронте всё это было необходимо: и лес, и блиндаж, и окоп, а здесь только уныние наводит,
...Хочется поскорее на фронт. Там всё более разумно…

Всякое было. Я командовал батареей, стрелял и сам попадал под огневые налеты. Служил в штабе артдивизии и на передовой. Занимал должность замнача оперативного отдела. Составлял карты, мотался по проселкам и бездорожью. Некогда было размышлять. На войне тяжело. Но человеку свойственно быстро обживаться. Чудом люди успевали подшить чистый воротничок, носили пистолет немного сзади - щеголевато. Голодали, теряли друзей, держались всё-таки.

«За Родину, за Сталина?» Бывало. Этого не понять, если сам не видел войны. Это же не кино, пули, всамделишные и смерть всамделишная, и немцы.
Видел такую сцену: пожилой боец стреляет из противотанкового ружья и жутко матерится. Причем так громко, что командир слышит.
А в тот день мы впервые увидали «тигры». Все были на взводе.
После боя взводный его спрашивает:
- Малахов, что ты там орал?
- Как что, товарищ лейтенант? За Родину, за Сталина!

ИЗ ПИСЕМ МАТЕРИ

…Я в командировке в Риге...
...Разрушений мало и город в основном цел. Процветает частная торговля...
...В Латвии совершенно нет деревень. Через каждые триста, четыреста метров хуторок из двух-трех домов... ...Большинство латышей говорят по-русски...
...За меня не беспокойся. Думай о себе. Как ты одета в эту зиму? Обеспечена ли дровами?..
Пробыл в дороге пять дней. Мне выпало счастье закончить освобождение моей Родины от захватчиков. Скоро мы их сбросим в Балтийское море. Я проехал до фронта большой путь и всюду видел следы оккупации, следы, которые камнем ложатся на сердце,
...Уже месяц в боях. Снова знакомая фронтовая жизнь. Особенных холодов нет. Местные жители говорят, что и вся зима пройдет так...

В Прибалтике я был свидетелем, как маршал артиллерии Чистяков допрашивал пленного офицера. Впервые я видел так близко живого врага. А тот попал в плен вместе с денщиком. Для них война кончилась, но субординацию денщик соблюдал строго. Ухаживал за своим офицером. По инерции подчиненности.

В Прибалтике под Либавой наша часть была на марше. Вдруг поднялась стрельба. Все ведь знали, что войне скоро конец. Но победа пришла для нас неожиданно. Стреляли тогда, больше, чем в любой день войны.

«Сила силе доказала, сила силе не ровня». Война кончилась и для нас. Никто тогда не мог знать, каким будет образ войны, как обернутся эти четыре года. Опять вставало неизведанное. Как в сорок первом без армии не мыслилось жизни, так и теперь хотелось снять гимнастерку. Мы вдруг стали десятиклассниками и «старичками» в то же самое время. Перед новым рубежом.
А те, кто были старше нас года на четыре, они знали, кем им быть. Например, храбрый офицер разведки, мой однополчанин, Федор Макарович Каплин был старше меня на срок, который нужен, чтобы получить профессию, ровно на профессию. Он до войны окончил институт и знал к чему ему возвращаться.
Нам же надо было начинать с сорок первого. Вообще - тогда о войне почти не говорили, на неё работали. Спрашивали: «Кем ты был на гражданке? Что будешь делать потом?»
Непросто учиться мирной жизни. Мы умели стрелять из разных артсистем, были профессионалами войны. Научились.

От последней предвоенной субботы до первого дня «гражданки» пролегло время, которое для себя я называю академией жизни.

Война стала моими, университетами. А истинный аттестат зрелости моё поколение получило у стен рейхстага.

Большинство моих сверстников - люди трудной, но интересной судьбы. Мы те самые, которые по данным Всесоюзной переписи населения представляют очень немногочисленную группу советских граждан. Объясняется это краткой записью в графе рождения - год 1923. Мои сверстники в 1941 году окончили школы, а 21 июня нам были вручены аттестаты зрелости с различным количеством «хор.», «пос.» и «отл». Никто из нас в тот вечер не знал, что завтра ждет нас новая школа, школа борьбы и испытаний.
Война лишила наше поколение многих радостей молодости. Не посидели мы с любимыми девушками на скамеечках, не почитали им стихов, не успели, как следует, поспорить, выбирая профессию, не ощутили трудностей и волнующего счастья перехода со школьной скамьи на студенческую.
Но в одном мы оказались счастливее. Жизнь закалила нас, научила сразу и навсегда отличать врага от друга, человека мужественного от труса и предателя. Перед нами была ясная непоколебимая цель. Нас окружали люди, которые ценой собственной жизни добивались этой цели.

Возможно, кто-то со мной не согласится, но я бы для выпускников сорок первого года попросил одну привилегию - право без очереди получать билеты на спектакли, выставки и концерты, кинофильмы и спортивные состязания. Потому, что родившихся в двадцать третьем меньше всего в живых осталось. Да и в юности они многого не добрали.

Фильмы о войне я смотрю с интересом, но из глубины зрительного зала, как бы со стороны. Словно сам я не бывал на войне, не видел солдата в бою, не переживал поведение человека под огнем врага. «Василий Теркин» А. Твардовского остался в памяти жизнестойким и чуть лубочным;
Но чтобы самому подступиться к солдату военного времени - для этого необходим, может быть, сильный импульс, Какой? Я сам еще не могу точно сказать. Озарение или просто пришествие веры в то, что к святому можно прикоснуться.

По сути, я стал профессиональным военным, меня хотели оставить в строю, поскольку фронтовое образование котировалось тогда гораздо выше, чем академическое. Но я все четыре года войны не переставал думать о другом образовании - режиссерском, и всё представлял себе, как сниму фильм о фронте.

На войне я был солдатом, потом офицером... Поэтому войну мне хочется показать как бы «изнутри», с точки зрения, например, одной батареи.

А ведь судьбой одной пушки можно раскрыть смысл всего морского боя ярче, жизненнее, глубже, чем широкой документальностью.

Правда, с тех пор так и не снял фильма, о котором грезил в окопах, землянках, под пулеметным огнем. В моих картинах, даже если в них речь идет о войне, нет ни окопов, ни землянок, ни боёв. Наверное, потому, что я все это слишком знаю. И слишком помню.

Позже, после войны я служил в артполку. Наш полк обслуживал академию. Пошел к маршалу Чистякову. Поговорили с ним о том, что человек имеет право на исполнение мечты, Маршал меня вспомнил, отпустил. Выходное демобилизационное пособие ухнул на проводы. Шинель продал и купил демисезонное пальто. Так я стал гражданским лицом".

 

Как и тысячи, я всегда думал, что таксист Володя - это и есть киножизнь Владимира Леонидовича Гуляева, 23.10.1924 г., г. Свердловск. Оказалось, у человека обширная фильмография, 41 фильм. Даже в "Операции Ы и др. приключениях Шурика" он есть - милиционер, доставивший Федю и пострадавших в отделение милиции (в титрах не указан).

А еще у человека обширный послужной список. Летчик-штурмовик, 1 шаэ 826 Витебского шап 335 шад, совершивший 60 боевых вылетов. Эксперты утверждают, что в среднем до сбития пилот Ил-2 успевал совершить 8-11 вылетов. Летать начинал 639 полку 335 шад, потом перевелся в соседний полк – не захотел попасть на 2-й Украинский, где служил его отец. Хотел самостоятельности.

Те же люди говорят, что Гуляев был самым молодым пилотом «не только в своей 3-й воздушной армии, но и во всей советской штурмовой авиации в годы войны». Не берусь утверждать, со статистикой не знаком. Но известно, что его отец, подполковник Леонид Гуляев, служивший еще с 1918 года, будучи заместителем начальника политотдела авиашколы, лично лоббировал поступление сына, которому было 17,5 половиной лет. Приняли его на учебу 20 апреля 1942 г. Скажу только, что летал человек явно неплохо, поскольку дважды награжден орденами Красного Знамени, кавалер ордена Отечественной Войны обеих степеней. Единственный из советских актеров был на Параде Победы 24 июня 1945 года. Участник операции "Багратион".

Был сбит в районе Резекне во время штурмовки артиллерийских позиций, посадил неуправляемый самолет на лес. В результате полученных травм три месяца был в госпитале, после чего был допущен только к пилотированию По-2 при штабе, по местным делам. После неоднократных рапортов добился повторной медкомиссии и снова сел в штурмовик.

Из наградного листа: "26.3.1945 г. летал на штурмовку автомашин противника в район Бальга. Произведя три захода на цель, он уничтожил три автомашины и создал один очаг пожара. От прямого попадания зенитного снаряда самолет его был поврежден, но благодаря отличной технике пилотирования он привел самолет на свой аэродром и благополучно произвел посадку". Участник штурма Кенигсберга, за который получил первую отечку.

"Когда меня, рядового летчика Великой Отечественной, спрашивают: «Что больше всего в жизни запомнил, Леонид Ладыгин? (это такой творческий ход - рассказ ведется от имени выдуманного персонажа - Т.С.)», я с нескрываемой гордостью отвечаю: «Парад Победы, участником которого мне, девятнадцатилетнему лейтенанту, посчастливилось быть».
...24 июня 1945 года. Москва. Красная площадь, строгая и торжественная. Прямоугольники сводных батальонов всех фронтов замерли в четком парадном строю. Величаво бьют куранты часов на Спасской башне Кремля. И каждый новый удар отдается живым эхом в сердце каждого из участников этого всенародного торжества.
...И вот над брусчаткой Красной площади разнеслась команда:
— Смир-рно!

...В последний раз до этого великого события мне удалось побывать на Красной площади перед отправкой на фронт, 6 ноября 1943 года. В тот незабываемый предпраздничный вечер суровая столица провожала нас, группу молодых, еще необстрелянных летчиков-штурмовиков, кумачом флагов да еще салютом в честь воинов 1-го Украинского фронта, возвративших Родине к празднику 26-й годовщины Октября освобожденный от фашистов Киев".

Немного об учебе в Молотовской летной школе:

"Наша авиашкола выпускала летчиков-бомбардировщиков, и летали курсанты на СБ. Сначала мы закончили программу на Р-5 и УТ-2, а потом, изучив и сдав все предметы по СБ, приступили к полетам на них. Уже все наше классное отделение вылетело на СБ самостоятельно, начали ходить в пилотажную зону. Было это осенью 1942 года. Еще месяц-полтора, и мы бы, получив звания сержантов, разъехались по частям. Но вдруг полеты прекратили. И вот по школе пошли блуждать слухи: нашу авиашколу переводят на подготовку летчиков-штурмовиков. Значит, теперь курсанты будут учиться летать на знаменитых «илах». К той поре «илы» уже успели завоевать себе громкую славу. Гитлеровцы, испытав на своей шкуре боевую мощь этого бронированного самолета, окрестили его «черной смертью».

Но как же учиться, когда в школе нет ни одного «ила»? Вся школа бурлила. То там, то тут возникали споры, пересуды, предположения, слухи. Но все сходилось на одном, что быть летчиком-штурмовиком и почетно, и ответственно. Ведь на «иле» все в твоих руках: и самолет, и мотор, и бомбы, и пушки, и пулеметы — буквально все. Если и заблудился, то тоже сам виноват. Да и потом СБ — устаревший самолет, горит, как свеча. А «ил» — современный, бронированный. В общем, все курсанты были рады предстоящим переменам. Ну, а мы? Мы уже ходили в выпускниках, и вдруг опять задержка. Но на сколько? Мы даже не знали, радоваться нам или огорчаться.

Но вот пришел приказ: выпускников первыми посадить за парту для изучения новой матчасти. А значит, и теории полета, штурманской подготовки. И тут уж никуда не денешься. Огорчайся или радуйся, а приказ есть приказ.

Выпускников было два классных отделения. Вот нам и объявили, что первыми к полетам приступят те, чье классное отделение лучше сдаст экзамен по теории. Началось соревнование. Подгонять нас не надо было. Целыми днями мы просиживали в классах, изучая различные предметы.

Как-то февральской ночью 1943 года нас подняли по тревоге и, ничего не объяснив, бегом направили на ближнюю станцию, что была от школы километрах в трех. На улице темень, мороз, вьюга. Прибегаем на станцию и видим: на железнодорожных платформах стоят разобранные «илы» — двенадцать машин. Нам нужно было снять их с платформ и притащить в школу. Никаких подъемников, никакой механизации. Все на себе. Разгрузку мы производили под руководством железнодорожников и наших инженеров. Потом покатили «илы» по занесенной метелью дороге к школе. Когда начало светать, все машины стояли на пришкольном аэродроме".

на фото 5 - не Гуляев, просто для иллюстрации - в самый раз!

 

Первый боевой вылет, ж.д. станция Оболь, дорога Витебск-Полоцк. Была прикрыта 4 батареями ПВО:
Но вот обстрел кончился. Я тут же вспомнил, что надо приоткрыть шторки радиатора. Потом, переключив СПУ, спросил у стрелка:

— Ну как, Вася?
— Ничего, нормально, — услышал в ответ. — Все в порядке.
— Посмотри, нет ли пробоин?

Через несколько секунд Вениченко ответил:

— Не видно. Вроде пронесло.
— Ну и отлично! С первым боевым крещением, так сказать, первым перекрестным огнем! — подбодрил я боевого друга. Впрочем, и себя заодно.
— Вас также, товарищ командир, — бойко ответил Вася.

Пора было готовиться к штурмовке: скоро железнодорожная станция. Есть ли эшелон на станции, нет ли, а мне все равно бросать бомбы здесь.

Снимаю с предохранителей все боевые системы, закрываю радиатор, оглядываюсь. Наши истребители идут высоко справа. Целое поле «одуванчиков» неожиданно вырастает вокруг нас. Трассы переплетаются в причудливые строчки. Мы маневрируем в кольце огня. Хотя видно, что станционные пути пусты, зенитчики неистовствуют. Им непременно хочется сбить наши самолеты, и они ведут ожесточенный огонь. Им ведь никто не мешает расстреливать нас. Они спокойно ловят в свои прицелы наши «илы», выпускают в нас тысячи снарядов, а мы в них — ни одной пули! Но вот ведущий разворачивается вправо и начинает обстрел станции. Я разворачиваю свой самолет за ним и пикирую. Через прицел ловлю здание станции. Поле «одуванчиков» и «вышивки» трасс перемещаются вместе с нами.

Но сейчас маневрировать нельзя: надо точно прицелиться, чтобы бомбы попали в цель. Нажимаю гашетки пушек и пулеметов, и трассы от плоскостей нашего «ила» тянутся к зданию станции, исчезая в нем. Чуть-чуть тяну ручку на себя и быстро нажимаю два раза на кнопку с буквой «Б». Освободившись от бомб, самолет как бы подпрыгнул и легко вышел из пике. Жаль, что невозможно увидеть результатов бомбежки — для этого надо разворачиваться. Начинаю маневрировать, бросая машину из стороны в сторону. Тут не опасно: ведущий далеко впереди. Наконец зенитки прекратили обстрел. Теперь надо догнать ведущего. Добавляю еще газу и начинаю приближаться к нему. Набираем высоту. Идем вдоль железной дороги ко второй станции. На высотомере около полутора тысяч метров.

С высоты полета уже видна станция. И опять шквал зенитного огня встречает нас. Казалось даже странным, что среди этих тысяч разрывов еще мы можем лететь. Ведь достаточно одного, а укрыться негде. Вот что значит маневр!

Ведущий начал пикировать, а мне пора за ним. Смотрю, на путях стоит коротенький состав из нескольких крытых товарных вагонов без паровоза. Доворачиваю и тоже перевожу в пикирование. Ловлю в перекрестие прицела полоску вагонов и открываю огонь из пушек и пулеметов. Бомб у меня тоже уже нет. Но есть еще эрэсы. Нажимаю кнопку, и с плоскостей срываются две огненные полосы. Они быстро удаляются от самолета, превращаясь в два светящихся клубочка, несущихся к вагонам. Вывожу самолет из пике и только тут замечаю, что вокруг нас густо рвутся вражеские снаряды. Опять кидаю самолет в разные стороны. Он то взмывает, то ныряет, как дельфин, несется то в одну сторону, то в другую. Но вот и этому урагану настал конец. Непроизвольно перевожу дыхание, как будто пробежал два-три круга с барьерами. Оглядываю приборы — все нормально и вода — всего сто градусов, а допускается до ста десяти. Опять набираем высоту. Не успеваю догнать ведущего, как опять начинается обстрел. На этот раз вместе со строчками трасс вперемешку с белыми «одуванчиками» появились большие, зловещие черные шапки разрывов. «Крупнокалиберные зенитки», — догадался я. Вдали виднелся город. «Наверное, оттуда бьют». Опять самолеты стали то взмывать вверх, то проваливаться вниз. Резко маневрировать нельзя: сейчас мы идем хоть и рассредоточенным, но строем. Надо обязательно видеть впереди идущий самолет.

Вот и станция, на ней ничего нет, пути пусты. Иду за ведущим в атаку. Открываю огонь по станционным постройкам из пушек и пулеметов. Нажимаю на кнопку эрэсов, и опять две огненные полосы, вырвавшись из-под плоскостей, уходят к земле.

Ведущий вышел из пике и заложил резкий правый разворот. Вывожу и я. А внизу слева городок, где-то там — неприятельский аэродром...

…Как-то там мой Вася? Надо его предупредить, чтобы смотрел в оба.

— Вася, как ты там?
В наушниках молчание. Что такое?..
— Вася, ты меня слышишь? Отвечай! Опять ничего. «Может быть, он ранен?» — проносится мысль. Насколько возможно оглядываю самолет. Вроде, никаких пробоин в плоскостях нет, но что там делается сзади, мне не видно. Опять вызываю стрелка:

— Вася, почему молчишь? Отвечай. Опять ни слова. Может быть, СПУ отказало? Да это ж я сам не переключил его. Поворачиваю рычажок и вызываю:

— Вася, как дела?
— Нормально, товарищ командир, все в порядке,— слышу в ответ.

«Тьфу, черт побери, сам себя перепугал!». Чувствую, как несказанная радость переполняет меня".

...На компасе пятьдесят градусов. Значит, еще пятнадцать минут — и будем на аэродроме. Только тут я почувствовал, что со лба из-под шлемофона текут по лицу струйки пота, а во рту все пересохло. Язык как будто не мой. Утерев ладонью пот с лица, я открыл обе форточки на фонаре. Холодный воздух, приятно лаская, освежил лицо. Дышать стало легко. Поскольку была зима, мотор с закрытыми шторками не очень грелся, но все равно я приоткрыл их — пусть и он вздохнет свободнее.

Надо и наддувчик сбросить, чего теперь догонять. Положив планшет на колено, стал сличать местность с проложенным на карте маршрутом. Все правильно. Скоро будет аэродром. На душе было радостно, хотелось петь. И я запел, хотя мой голос заглушал шум мотора".

В этот вылет ведомого из второй пары подбили "эрликоны", но самолет дотянул до аэродрома и ведущий его не бросил. Если кто помнит, в "Бриллиантовой руке" Гуляев тоже летал, пилотировал вертолет, гнавшийся за подонками "в направлении государственной границы". Вертолет десантно-транспортный, Ми-8Т, только что появился и в фильме, можно сказать, состоялась его первая презентация.

Крайний кадр: Володя! Сеня...

 

вот, вычитал, неужто правда? Особенно апокалиптичен эпизод со штурмовиками, гоняющими гансов по лесу.

"С воздушной тропой Владимира Гуляева я совершенно неожиданно "пересекся" в 2004 году в Бешенковичах во время экспедиции по реке Западная Двина, посвященной 60-летию разгрома и изгнания немецких захватчиков с белорусской земли. Местные ветераны поведали мне тогда интереснейшую историю, которая произошла на Бешенковичском аэродроме в конце июня 1944 года.

После того как на этот аэродром сел полк штурмовиков Ил-2, его попытался атаковать многочисленный отряд фашистов, прорывающийся из окружения под Витебском. Наши летчики не растерялись, не сдрейфили и, лихо развернув свои штурмовики, заняли круговую оборону. Подставив под хвостовые части самолетов пустые бочки из-под топлива и таким образом приподняв Ил-2 для настильной стрельбы из бортовых пушек и пулеметов, они встретили врага шквальным огнем в упор. Большинство фрицев были уничтожены, а оставшиеся в живых просто разбежались по окрестным лесам. Но и там они не нашли спасения. Штурмовики поднялись в воздух и начали преследовать фашистов. Унесли ноги очень немногие.

Этот боевой эпизод показался очень интересным и я, сделав пометку в своей записной книжке, решил уточнить в архиве: кто же эти летчики-герои, заставившие так бесславно сыграть в ящик несколько сотен "истинных арийцев". Как оказалось, это были пилоты 826-го Витебского штурмового авиаполка, в списках 1-й эскадрильи которого и значился младший лейтенант Владимир Гуляев. Легендарный бой с фашистами произошел на Бешенковичском аэродроме 28 июня 1944 года. Наши ребята тогда так "перестарались", что буквально под ноль, до железки, израсходовали все имеющиеся боеприпасы. По этой причине вынуждены были даже "пропустить" один день войны: 29 июня 826-й полк не летал.

28 июня 1944 года памятно для Владимира Гуляева не только этим боем. Именно в этот день командир 826-го полка Герой Советского Союза подполковник Василий Болотов представил его к первой боевой награде - ордену Красного Знамени. В составе этого полка младший лейтенант Гуляев совершил тогда уже 10 успешных боевых вылетов на штурмовку врага. 5 июля вышел приказ командующего 3-й воздушной армии, и вскоре на груди Владимира засверкала высокая награда. Знал бы кто тогда, как ждали и как гордились этим Мария Алексеевна и Леонид Михайлович Гуляевы!"

Николай Качук "В небе - Владимир Гуляев"//"Советская Белоруссия" №206 (23350) от 30 октября 2009 года

 

О том, что есть такой режисер - Чухрай Григорий Наумович, 23.05.1921 г., Мелитополь, Запорожской области, я просто знал. Никогда не связывал великолепный фильм «Баллада о солдате» персонально с какой-то личностью. Или «Жизнь прекрасна» - советско-итальянское кино про фошыстов с Орнеллой Мути.

Между тем, Чухрай оказался мощнейшим стариком, поскольку, оказывается, служил в ВДВ, участвовал в обороне Сталинграда, разведдиверсионной работе и, что важно для украинцев, в печально известном десанте на Букрине.

Но в десантные войска он попал в общем-то случайно. В 1939 году был призван на срочную службу, которую проходил в 229 отдельном батальоне связи 134 сд в Мариуполе. В первые дни войны, в чине младшего сержанта, был поставлен командовать взводом резервистов, состоявшим из работников торговли г. Харькова – просто больше некому оказалось.
.
Но после первого же боя быть комвзвода мл. с-ту Чухраю перехотелось: бойцы подприлавочных войн устроили дикую истерику, начали расползаться и прятаться. Новоиспеченный командир бегал, пинал, материл, стрелял сам, но поднять воинство со дня окопов так и не смог. «В углу окопа, от страха надев противогаз вверх трубой, лежал толстый мужчина. Я подбежал к нему и сорвал противогаз. На меня смотрели глаза, от страха потерявшие радужную оболочку. - Если бы все люди были честными, - простонал он, — то и войны бы не было»...

Зато потом пинки и маты вышли боком – пожилые торгаши побежали стучать и ныть. Но на счастье, появилась судьба в образе майора с кривыми ногами, который спросил, кто хочет добровольцем в ВДВ. Доброволец немедленно нашелся.

«Мои подчиненные удивленно смотрели на меня
- Молодой человек, - сказал один из них. - У вас есть мама? Это же... прыгать к немцам!..
- Хоть к черту на рога, только без вас! - ответил я грубо.
- А что мы вам такого сделали? Мы вас матюгали нехорошими словами? Мы вас пинали под ребра?
Я ничего не ответил, а только думал. «Трусы! Торгаши!» Я уже чувствовал себя десантником, и фантазия рисовала мне героические картины».

Героических картин довелось насмотреться уже совсем скоро. В первых числах июля 1942 года вновь сформированный воздушно-десантный корпус был переброшен из Тамани в Калач-на-Дону, в состав 7 резервной армии, вскоре преобразованной в 62-ю армию Сталинградского фронта. ВДК переименован в 33 Гв. сд. «Но мы продолжали называть себя десантниками», - подчеркивает Чухрай. И с огромной гордостью вспоминает немецкую листовку с предложением сдаться. Она начиналась словами: «Солдаты 33-й дивизии! Вы деретесь, как львы».

Ну, а высадку 5 вдбр на Букрине режиссер вспоминает очень подробно. Я думаю, это будет интересно и всем нам. Дальше – прямая речь.

«Эшелон привез нас на Украину, на Лебединский аэродром. Нам предложили набрать побольше боеприпасов, и, нагруженные до предела, мы лежали под плоскостями самолетов, ожидая команды на посадку.

Внезапно раздался сигнал «воздушная тревога». В небе появился вражеский бомбардировщик, но не бомбил, а сбросил листовки. Листовки был странного содержания: «Ждем вас! Прилетайте! Мы обещаем вам теплый прием!» Немцы иногда любили разыгрывать из себя благородных рыцарей. Нас эти листовки не смутили. «Если бы они и вправду могли устроить нам «теплый прием», - рассуждали мы, - они бы не стали предупреждать нас». Очевидно, именно так рассуждали и наши генералы.

Едва стемнело, раздалась команда «по самолетам!». Мы вошли в самолеты, и каждый занял на скамейках свое место. Команда распределялась так, чтобы командир прыгал в середине расчета. Это было необходимо, чтобы десанту было легче собраться. Самолет летит быстро, и каждая секунда задержки увеличивает разброс парашютистов. А для того чтобы представлять собой силу, надо как можно быстрее собраться. Нас должны были выбросить километров за 40 от Днепра. Нам предстояло не допустить отхода противника на запад и блокировать подход новых сил на помощь вражеской группировке.

Мы были к этому готовы. Но все получилось не так, как было задумано.

Когда пролетали над линией фронта, по нам вела интенсивный огонь зенитная артиллерия противника. Наш самолет содрогался от близких разрывов, и по фюзеляжу барабанили осколки. К счастью, никто из нашей команды не пострадал. В самолете стояла напряженная тишина. Но вот сигнал — «приготовиться!». Все собрались у люка в том порядке, в каком должны были прыгать. Команда «пошел!» — и солдаты стали покидать самолет, стараясь прыгать как можно более кучно. Передо мной должен был прыгнуть солдат Титов. На нем была тяжелая, мощная рация. Да и сам он был мощный парень, спортсмен по поднятию тяжестей. Он глянул вниз и уперся руками в края люка.

- Не пойду! Днепр!

Медлить было нельзя. Я уперся ногой в спину Титова и вытолкнул его из самолета, а сам устремился за ним. Оказавшись в воздухе, я сначала ничего не понял: Внизу пылал огонь. Горели крестьянские хаты. В свете пожаров белые купола парашютов были отчетливо видны на фоне темного неба. Немцы открыли по десанту огонь чудовищной силы. Трассирующие пули роем вились вокруг каждого нас. Многие наши товарищи погибали, еще не долетев до земли. Я натянул стропы, купол парашюта перекосился и я камнем полетел к земле. Но не рассчитал: слишком поздно отпустил стропы. Купол парашюта снова наполнился воздухом, но не смог погасить скорость. Удар о землю был очень сильный. Потеряв сознание, я покатился вниз по крутой круче вниз. Очнувшись, я хотел освободиться от парашюта, но не смог. Я был, как в кокон, замотан в купол, ничего не видел и был совершенно беспомощен.

Стал искать финку (мы все прыгали с финками), но амуниция на мне перекрутилась, руки запутались в стропы, и финку я никак не мог достать. Я слышал собачий лай и картавые крики немцев и представил себе, как немцы обнаружат меня, беспомощного, запутавшегося в стропах, и будут смеяться... И я заплакал... Заплакал от обиды. Я готов был умереть, но не мог допустить, чтобы враг смеялся. Собрав все свои силы, я сделал еще одно отчаянное усилие и, исцарапав в кровь руки, каким-то странным способом добрался до финки. Распоров «кокон», я выскочил наружу и спрятался за ближайшую копну сена. В это время на круче показались два немца. Я видел их на фоне неба. Один из них дал длинную автоматную очередь по моему парашюту. Он, очевидно, предполагал, что парашютист еще там. И только затем оба осторожно стали подходить к оставленной мной куче из строп, купола и вещмешка. Как только они оказались ко мне боком, я открыл огонь и уложил их обоих. А сам бросился наутек. Скоро ко мне присоединились сержант Толокнов и гв. рядовой Якубов с рацией РБ, а потом гв. рядовой Краснов с упаковкой питания к рации.

Я стал вызывать нашу главную станцию. Она не отвечала. Но я все равно передал сведения об обстановке. В это время в небе появилась вторая волна самолетов. Из нее посыплись десантники. К несчастью, их постигла та же участь, что и нас. Вокруг меня собралась группа человек 25-30 из моей роты и из 5-й бригады. Все вместе мы ушли в лес и заняли круговую оборону на высотке с крутыми подходами. Когда рассвело, немцы предприняли попытку нас захватить, но мы яростно сопротивлялись. Они удалились, но часа через полтора, силами, значительно превышающим прежние, предприняли новую попытку. Бой был жаркий. Немцы лезли напролом. Вперед всех карабкался по склону широкомордый ефрейтор. Ахияр Якшиметов сидел за деревом, скрестив по-турецки ноги. В руках у него было противотанковое ружье. Когда ефрейтор был уже близко, Ахияр выстрелил - и головы ефрейтора как не бывало. Немцы опешили и стали быстро уходить. В этом бою мы потеряли одного человека убитым и одного раненым. Убитого похоронили, а раненого положили в ямку и забросали опавшими листьями.

- Жди, парень. Мы скоро вернемся.

Оставаться на прежнем месте было опасно. Решено было добраться до указанного в плане сборного пункта. Задержанная местная женщина сказала, что до него 17 километров. Может быть, там мы встретим остатки своей бригады, надеялись мы. Но, придя туда, мы нашли только несколько обезображенных трупов, повешенных на телеграфных столбах, да надпись углем на листе фанеры, прикрепленной к одному из казненных: «Сталинским десантникам от власовцев привет!» После войны мне доводилось читать, что власовцы не допускались на фронт, что они выполняли только охранные функции. Возможно, мы были свидетелями исключения, но не верить страшной картине, которую видел, я не могу.

Просмотрев все, что было возможно, вокруг и не найдя ни единой живой души, мы решили возвратиться на старую высотку: там оставался наш раненый. По пути мы задержали человека в форме полицая. Он назвал себя партизаном из отряда Ильи Морозенко.

Встреча с незнакомым человеком на вражеской территории — событие, требующее от командира крайней осторожности: неизвестно, кто этот человек и к чему приведет такая встреча. Одним встречам веришь, другим нет. Это требует напряженного внимания, осторожности и интуиции. Ошибка может обернуться трагедией. Мне повезло. Если бы я хоть раз ошибся, то сегодня не писал бы этих строк. Василю я поверил. От него мы узнали, что ближайшие от нас села — Глинча, Пшеничники, Бучак. Он же рассказал, что недалеко от нас в лесу находится группа лейтенанта Здельника. Мы объединились с этой группой и стали действовать совместно. Через несколько дней к нам пришел майор Лев. Он рассказал, что в районе Канева в лесу действует большой отряд (около 800 человек). С его приходом действия нашего отряда еще более оживились. В продовольствии мы не нуждались — местное население подкармливало нас, но боеприпасы были на исходе. Майор Лев поручил мне перейти линию фронта и, связавшись с регулярной армией, получить конкретные задания".

 

обратите внимание на любопытное восприятие литературного образа, о произведении Ванды Василевской:

"Переход через линию фронта дело непростое. Но я умел это делать. Меня научил этому Павел Кирмас. Правда, в 33-й дивизии нас так далеко и в таком количестве не забрасывали. Но все равно переход через линию фронта не стал проще.

Обычно мы переходили линию фронта втроем. Залегали поблизости от немецких окопов в каком-нибудь месте с хорошим обзором и пару суток наблюдали за немцами, засекая огневые точки, время смены караулов, приема пищи и т. д. И только потом начинали действовать. Переход через немецкие порядки был опасен и требовал большой выдержки. Обычно, выбрав место и время перехода, мы втроем направлялись через вражеские порядки. Надо было идти спокойно, не проявляя и тени нервозности, не оглядываясь и не останавливаясь. Немцы должны были принять нас за собственную разведку, отправляющуюся на поиск «языка». Когда оказывались на нейтральной территории, можно было дать себе отдохнуть и нервам успокоиться. Но самое главное и опасное было приближение к своим. Мы подходили со стороны, откуда наши часовые ожидали противника, и от них можно было каждую секунду ожидать прицельного выстрела. Обычно мы, спрятавшись от выстрелов, кричали:

— Не стреляйте! Мы советские десантники, мы свои!

К сожалению, мало кто этому верил. Поэтому лучше всего было выходить к своим в том месте, где часовые были предупреждены и ожидали нас. Но это было возможно далеко не всегда. Поэтому мы применяли такой прием: кто-нибудь из нас (как правило командир) отвлекал часового подозрительным шумом, а в это время другие два десантника по-пластунски ползли к часовому и, подобравшись к нему, сваливали его и обезоруживали. И только потом объясняли, кто мы и почему так поступили. При этом случались всякие неприятные неожиданности и даже потери, но другого способа не было.

…Однажды в том месте, о котором было условлено, переход оказался невозможным. Нашли другое место. Там тоже должны были нас встретить. Дождались темноты, не без приключений перешли через немецкие порядки, прошли через нейтральную территорию, в темноте разглядели нашего часового. Пошли на него. Идем, а часовой стоит и не двигается. Странно. Подходим ближе — часовой не двигается. Уж не манекен ли это? Когда подошли совсем близко, разглядели лицо часового. Глаза испуганные и удивленные одновременно

- Ты чего испугался, солдат?
- Товарищ, ты минное поле ходил!

Оказалось, что боец-азербайджанец ожидал нашего появления, чтобы показать нам, где есть проход через минное поле, но задремал, а когда открыл глаза, то увидел, что мы идем по минному полю. Он остолбенел и ждал самого страшного.

- Товарищ, не скажи командир, что я спать!

Мы обещали и выполнили его просьбу. Мы были благодарны ему, что он молчал. Если бы он предупредил нас, мы безусловно бы подорвались.

…На сей раз все обошлось благополучно. С часовым мы справились, и он привел нас в штаб армии. Я доложил о нашем положении за линией фронта, и мы получили приказ выходить из вражеского тыла. В книге «Советские воздушно-десантные» написано, что я еще на этот раз переходил через линию фронта в обратном направлении. Это ошибка. Солдаты, сопровождающие меня, действительно возвратились в сопровождении проводника. Но к этому времени стало известно, что группа майора Льва разгромлена, и наши солдаты по одному выходили из вражеского тыла. А я остался на узле связи и должен был принимать сообщения от ушедших с радиостанцией и опознавать выходящих из тыла десантников. На опознание требуются секунды, а сообщений с той стороны приходилось ждать часами.

Свободного времени у меня было больше чем достаточно. На мне была ручная граната, которую мы носили на ремне под сердцем. От нас никто этого не требовал. Это придумали сами десантники, чтобы в критическую минуту подорвать себя и прихватить с собой несколько противников. Сейчас в этой гранате не было надобности. Но куда ее деть? Отдать какому-нибудь солдату - он ее не возьмет, выбросить - кто-нибудь может подорваться. Я вышел из узла связи в поле, вытянул предохранительную чеку и бросил гранату. А она не взорвалась. Меня охватил ужас. Я представил себе, что могло бы случиться, если бы граната не взорвалась там, во вражеском тылу. Ноги стали ватными, я осел на землю и просидел так с полчаса, уговаривая себя, что ничего не случилось: граната отказала мне не там, а на своей территории.

Возвратившись на узел связи, я, чтобы успокоить расшалившиеся нервы, взял лежащую на столе брошюру и стал читать. Это был рассказ писательницы Ванды Василевской «Просто любовь».

Рассказ был о том, как в неком госпитале работает молодая доктор, умница и красавица. Она нравится молодому хирургу, тоже красавцу и «надежде отечественной хирургии». Он объясняется ей в любви, но она отвергает его предложение. Но вот в госпиталь прибывает новая партия раненых, и среди других героиня видит своего любимого парня. Он искалечен, он ампутант. Но героиня счастлива. Она ходит по госпиталю со светящимся от радости ликом, и, когда у нее спрашивают, что с ней происходит, отвечает: «Просто любовь!..»

Прочитав эту святочную историю, я подумал: «Какая бессердечная баба написала эту ерунду! Она понятия не имеет, что должна чувствовать женщина при виде своего любимого парня калекой. Это не художественное произведение, а грубая, бесчувственная агитка! Я уже писал, как ненавидели мы щелкоперов, украшающих выдуманными завитушками кровь и страдания народа. Только вчера я видел изорванных, искалеченных, убитых людей. А сегодня читаю эту лживо-оптимистическую манную кашку. «Просто любовь» возмутила меня до крайности. Я возненавидел не знакомую мне Василевскую. Вышел в поле, разорвал в клочья брошюру и пустил по ветру листы.

Из вражеского тыла вышли далеко не все. Многие умные, смелые, красивые ребята навсегда остались лежать в земле, которую защищали. Это были не только украинцы, но и казахи, и туркмены, и армяне, и азербайджанцы - сыны многих советских народов. Они погибли за Украину. Сегодня она забыла их».

Григорий Чухрай участвовал в подготовке Словацкого национального восстания. Четырежды ранен. Последнее ранение получил в Венгрии, в апреле 1945 года. В декабре 1945 года, в звании гвардии старшего лейтенанта уволен в запас по ранению.

Награжден орденами Отечественной войны I и II степени, орденом Красной Звезды, чехословацким орденом «Партизанская звезда», медалями «За оборону Сталинграда», «За взятие Вены», «За победу над Германией», четырьмя чешскими медалями и другими наградами. Может быть, поэтому он снимал классику, а не "штрафбаты" со "сволочами".

 

Спасибо вам за отличные рассказы о любимых артистах!
Вот тоже интересные фото любимого артиста!Думаю его все узнают!

 

Имя К. Симонова неотделимо от истории Великой Отечественной войны. Его стихотворение «Жди меня» стало спасительной молитвой для миллионов тех, кого войны разлучила с любимыми. Среди многочисленных заслуг Симонова хочется выделить одну: именно он дал «путевку в жизнь» двум замечательным авторам - писателю В. Кондратьеву и поэту Ю. Белашу. Это случилось в 70-е годы прошлого века. Уже тогда казалось, что о войне уже все сказано и все написано: мемуары генералов и маршалов, стихи поэтов-фронтовиков, повести и романы поседевших лейтенантов - Ю. Бондарева, В. Быкова, Б. Васильева… И вот, спустя тридцать лет после окончания войны до читателей добрались окопные стихи, окопная проза, окопная правда. И совсем другая война…
Я был на той войне, которая была,
Но не на той, что сочинили позже.
На такой войне я не был.
Ю. С. Белаш

Юрий Семенович Белаш родился в 1920 году. Войну начал рядовым, солдатом-минометчиком, закончил лейтенантом. Судьба берегла Юрия: он - один из немногих счастливчиков, доживший от медали «За оборону Москвы» до медали «За взятие Берлина». После войны Ю.С. Белаш закончил Литературный институт. Дебютировал в 1950 г. как рецензент в журнале «Знамя». Стихи начал писать спустя двадцать лет после окончания войны. Выпустил две книги: “Оглохшая пехота» (1981), «Окопная земля» (1985). Посмертно была издана книга «Окопные стихи» (1990).
Ю. Белаш: "Конечно, о войне написано так много, что подчас представляется, что написано уже все. Но это не так. И особенно это ясно тем, кто был в окопах. А я был. Был сержантом в стрелковом батальоне, в нескольких сотнях метров от врагов и в нескольких сантиметрах от смерти. От того-то и пишу главным образом о бойцах и сержантах переднего края - о том, что детально знаю по собственному опыту."
В нашей жизни не так уже много тепла.
Да и разве нас женщина - нас война родила.
И вовек не забудется этот роддом
под взлохмаченным небом в окопе сыром.
Было хмуро, натоптано, ветрено, пусто.
Пули тюкали в мокрый, расплывшийся бруствер.
Сиротой безотрадной казалась поляна
с посеченными насмерть стеблями бурьяна.
Но в осеннюю эту, военную слякоть,
даже если хотелось - нельзя было плакать.
И в окопчике тесном, согнувшись горбато,
грели руки и душу о ствол автомата.
(«День рождения»)

Творческое наследие Ю. Белаша не включается в юбилейные и хрестоматийные сборники о войне. Лишь один раз его включили в сборник со странным названием «Русский лиризм ХХ века». Однако творчество Ю. Белаша известно фронтовикам, которые увидели в стихах поэта свою войну, и такую войну, какой она была в действительности, - жестокую, кровавую, тяжкую до невозможности.
Портится февральская погода.
Вечер опускается над степью.
Сиротеет на снегу пехота
поредевшей, выкошенной цепью.
Колкая, звенящая поземка
заметает, как кладет заплаты,
минные остывшие воронки,
трупы в маскировочных халатах,
рукавицы, брошенные в спешке,
россыпи отстрелянных патронов,
лужи крови в ледяных узорах —
и живых бойцов, окоченевших
в снежных осыпающихся норах.
Тишина...
Лишь простучит сторожко
фрицевский дежурный пулемет —
зыбкой, исчезающей дорожкой
снежные фонтанчики взметет.
До костей пронизывает стужа
и тоска — до самых до костей.
Хоть бы принесли скорее ужин —
стало бы маленько потеплей...
А поземка снег все гонит, вертит.
И могилой кажется нора:
ведь лежать нам тут
до самой смерти,
или —
что страшнее —
до утра.
("Портится февральская погода")
У Юрия Семеновича неповторимая авторская интонация и язык, в его стихах мало пафоса и красивых слов:
И мы на фронте это - «в душу мать!»,
как божию молитву, повторяли, -
и матерясь ходили наступать,
и матерясь атаки отбивали…
Есть у войны присущий ей язык.
Язык войны. Язык сражений.
Когда под ребра всаживают штык -
Тогда не до изящных выражений.
("Язык войны")
Война – это сражение. Чтобы остаться в живых и победить, нужно убивать врагов. Есть у Ю. Белаша такие строчки: «Пехоту обучали воевать. Пехоту обучали убивать...» Но человек и на войне должен оставаться человеком, находясь все время под смертью.
Днем мы воюем, ночью - лаемся.
От них до нас - ну, метров шестьдесят.
И слышно, когда за день наломаемся,
как немцы по траншее колготят.
Поужинаем. Выпьем по сто граммов.
Покурим... И в какой-нибудь момент
по фронтовой проверенной программе
окопный начинается концерт.
- Эй, вы! - шумим, - Ну как дела в Берлине?
Адольф не сдох?.. Пусть помнит, сукин сын,
что мы его повесим на осине,
когда возьмем проклятый ваш Берлин!..
Заводим фрицев с полуоборота.
И те, чтобы престиж не утерять,
нам начинают с интересом что-то
про Сталина и Жукова кричать.
Но нас не переспорить - черта с два!
За словом не полезем мы в карманы.
И ржет чумазая окопная братва,
как запорожцы над письмом к султану.
- Не фронт, а коммунальная квартира, -
ворчит сержант. - Неужто невдомек,
что гансы могут - даже очень мило -
к нам, падлы, подобраться под шумок?..
И, видя, что слова не помогают,
из станкача по немцам даст сполна!
Концерт окончен.
Публика - стихает.
И снова продолжается война.
("Окопный концерт")
Ю.С. Белаш умер в 1988 году, умер в одиночестве, в своей холостяцкой квартире на Ломоносовском проспекте, «высотном блиндаже», зажав в руке таблетку нитроглицерина. В предисловии к «Окопным стихам» В. Кондратьев написал: «У Юры, как и у многих погибших на войне, нет могилы. Он завещал свой прах развеять с Воробьевых гор над Москвой. Те, кому дорога и близка его поэзия, могут пойти туда и помянуть настоящего солдата и настоящего поэта...»

 

Такая тема уже есть http://reibert.info/forum/showthread.php?t=31928&page=4

 

..а про Георгия Юматова забыли, камрады?

http://eternaltown.com.ua/content/view/8116/2/1/1/

http://ru.wikipedia.org/wiki/%DE%EC...E8%E9_%C0%EB%E5%EA%F1%E0%ED%E4%F0%EE%E2%E8%F7

А про Николая Гринько?

http://ru.wikipedia.org/wiki/Гринько,_Николай_Григорьевич

 

А не странно ли, что очень большое число "творческих людей на войне" оказались потом на антисоветских позициях - от Некрасова и Солженицына до Васильева, Астафьева и Гончара?

 

Нет,не странно.Такова уж натура этих людей.При коммунистах сочиняли сценариии к фильмам про "Профессию -Родину защищать",а без коммунистов скатились в русофобские шатания (Б.Васильев). Или Б.Окуджава певший про "Бери шинель...",а потом во всеуслышание поддерживавший Ельцина и даже Дудаева.К их участию в войне это отношения не имеет.Захвати к примеру Землю марсиане,эти товарищи и на антигуманоидных позициях оказались бы.
Вот один из творческих людей не изменивший своим принципам.
Н.Л.Дупак-актёр,бывший директор Театра на Таганке.
Вот его интервью http://iremember.ru/kavaleristi/dupak-nikolay-lukyanovich.html

 

Примеры "русофобских шатаний"?

 

Этот бронтозавр [Россия] долго не простоит-рухнет.(С) из недавнего интервью.Ну а дружба с такими личностями,как А.Яковлев,А.Собчак,Е.Гайдар говорит сама за себя.

 

Жаль, нет ссылки, я интервью не нашла, только слова самого корреспондента, что брал интервью, в вопросе другому объекту, В. Лошаку. И насколько я поняла, там речь шла о географических границах. И как про такое не говорить, если, например, огромные дальневосточные территории заселяет всего 7 миллионов. А рядом Китай... Об этой опасности многие говорят...
Зато другие интервью нашла, нет там русофобии, там личное мнение старого человека, писателя, военного во многих поколениях. Живет уединенно, по тусовкам и митингами не скачет, пишет исторические романы. Кстати, наткнулась на статью, где говорится, что у него в замыслах была вещь о любви советского лейтенанта и немки в поверженном Кенигсберге... Жаль, что пока не написана.
А насчет дружбы с теми личностями... Мне кажется слово "дружба" не совсем подходит, скорее "общение".
Вот есть современные писатели, ну такие патриоты, ну такие у них мнения и оценки правильные, а пишут неудобоваримую дрянь, читать невозможно. Или надо, потому что они "правильные"?
А Васильев сказал где-то что, кому-то не понравилось, и давайте зачеркивать и пренебрежительно отзываться об "Офицерах", "В списках не значился", "А зори здесь тихие"?

 

А.Яковлев отсиживался в морской пехоте, был тяжело ранен. Крючков, Андропов, Черненко и Алиев - конечно же патриоты, не в пример ему.

 

Такая вещь уже написана.Олег Смирнов "Эшелон".Только не стОит смотреть убогий сериал сделаный современными киноделами.
А книгу рекомендую прочесть.

 

При чем тут Андропов и Крючков?Они были там,где им приказали.
Вопрос-то на самом деле не в этом,а в том,что человек при одной власти и в одних обстоятельствах делает одно,а при другой власти совсем другое-прямо противоположное.
К примеру тот же Б.Васильев и Г.Поженян защищали советских людей,а спустя некоторое время призывали безжалостно их убивать.http://ru.wikisource.org/wiki/Письмо_42-х
Впрочем это отдельная тема.
Нас в данном случае интересует их боевое прошлое,во многом благодаря которому они создали свои произведения и своих героев.А об их послевоенной деятельности пусть говорят их биографы и литературоведы.

 

"Эшелон" и "Эшелон-2" читала, но там эта линия оборвалась, а Васильев хотел проследить судьбы героев, любивших в разлуке на протяжении многих лет с рождением ребенка и т.п.
Кстати, у вас на аватаре не дедушка Е. Гайдара?

 

Письмо мало приятное, попахивает воззваниями 37-го, но все же призывов к убийству там нет - распустить, приостановить, осудить.
Бывшие фронтовики, защитившие страну и создававшие замечательные произведения, не перестали в конце 80-х любить родину, у многих из них, была четкая, у кого-то яростная, антисталинская позиция задолго до начала перестройки, просто тогда ее не очень громко озвучивали. Тот же мой любимый Ю. Белаш, В. Кондратьев, Е. Ржевская, сейчас читаю воспоминания фронтового разведчика И. Бескина. Родину они любят, а вот государство, раскинувшееся на ее просторах, их любить не заставишь... И надо ли?

 

В прошлом месяце умер Алексей Ванин.

В жизни



В фильме "Они сражались за Родину"

 

Интересная сылка по актерам фронотовикам.

http://fishki.net/comment.php?id=104786

 

Штрихи биографии (в.т.ч и фронтовой) Б.Ш.Окуджавыhttp://martinis09.livejournal.com/288884.html